«Парикмахер воскликнул: „Девочка седая!“». Как преследовали и сажали в ГУЛАГ во времена «Большого террора»

30 октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. По разным оценкам за время существования ГУЛАГа были арестованы до четырех миллионов человек, расстреляны почти 800 тысяч осужденных, еще 1,8 миллиона погибли в самих лагерях.

Мама 98-летней Галина Герман была дважды арестована во время «Большого террора», подверглась пыткам и даже была приговорена к расстрелу, а ее отец всю жизнь был вынужден провести в Казахстане.

Пожилая женщина рассказала MSK1.RU историю своей семьи. Далее от первого лица.

Моя мама, Ольга Михайловна Герман, родилась в Киеве. Она была 18-ым ребенком в семье и не самым желанным. Тогда многие дети гибли от инфекций, и моя бабушка говорила ей: «Это все из-за того, что я тебя родила. Бог наказывает».

Еще девочкой она видела, как тяжело живут люди, как рабочие трудятся на фабриках по 16–18 часов и пьянствуют. Ей казалось это несправедливым, и она хотела помочь им. Так мама попала в секту, где была главная мысль: «Чтобы всем было легче — надо помогать друг другу».

В университетские годы она училась в Польше и познакомилась со студентами-коммунистами, которые внушили ей, что надо все брать в свои руки, и давали запрещенные книги Маркса и Энгельса. С тех пор мама и начала заниматься политикой, вступив в компартию еще девчонкой.

В 1924 году у власти в стране был Юзеф Пилсудский, который ненавидел Советский союз. Маму арестовали как коммунистку. Во время депортации из страны она познакомилась с папой — Николаем Сусленниковым.

Отец был разведчиком, но тогда выдал себя просто за коммуниста. У него тоже большая история — он прошел разведшколу, знал много очень языков на уровне родного русского, попадал в плен и несколько раз пытался из него сбежать.

Потом их две недели проверяли через Коминтерн, отправили в столицу, а оттуда они поехали в город Кинешму (Ивановская область. — Прим. ред.). Маме дали работу в бухгалтерии, а позже назначили народной судьей.

Во время беременности судебные заседания прерывались из-за схваток. А на девятом месяце, сразу после очередного рассмотрения, ей вызвали извозчика, и она поехала в родильный дом. Заменить-то ее было некому.

Через несколько лет маму пригласила работать в Москве жена Ворошилова — Екатерина. Они вместе трудились в партийной библиотеке, а потом мать стала преподавать в нескольких институтах.

Это было 4 сентября 1937 года. День рождения моего брата. Мама параллельно готовилась защищать диссертацию, ей оставалось буквально четыре дня. Я слушала вечерние передачи — тогда шли разные оперы, спектакли интересные.

Грубый стук в дверь. Вошли два мужчины и женщина. Я даже не испугалась, потому что к нашему дому часто по ночам подъезжали какие-то машины с надписями «Хлеб» или «Молоко». У нас по коридору многих уже проверяли, кого-то даже увозили. Значит они были шпионами или «врагами народа». Но моя мама — старая коммунистка!

Все книги во время обыска переворошили. У нас была аппликация на стене, и даже ее прощупали. Но к брату в комнату не вошли, хотя у него был пистолет от беспризорников. Он выкинул его в форточку, где стояли эти самые машины. Опасно, но все обошлось.

Когда я захотела пойти в туалет, меня сопровождал один из мужчин. Коридор-то длинный, вдруг я кому-то что-то передам там? То же самое было, когда я пошла в школу утром.

Потом я спросила у Дани: где же мама? Он сказал, что уехала на курорт. Я так и отвечала соседям, если они спрашивали. Хотя, в общем-то, я понимала, что, наверное, ее забрали.

Про первый допрос мама рассказывала так: там был здоровый сильный мужчина в сером военном костюме. Он ударил ее в лицо и выбил зубы. Тогда мама схватила чернильницу и бросила в него — естественно, костюм стал фиолетовым.

Допросчик схватился за кобуру и уже хотел в нее стрелять. Она закричала. В этот момент вошел старший следователь: «Что тут делается? Что случилось?» Ему в ответ матом, мол, сидит тут такая-сякая. Следователь взял дело, сказал, что оно сложное и серьезное, поэтому он займется сам.

Оказалось, что это был ее студент, у которого она преподавала философию. У них завязался диалог:

— Что у меня такое серьезное? — спросила мама.

— Ничего у вас нет, одни пустые фразы, — ответил следователь.

— Значит, меня можно отпустить? — уточнила женщина.

— Нет. Единственное, что я могу обещать, что таких пыток больше не повторится, — заключил мужчина в форме.

Ее втолкнули в Бутырку — прям втолкнули ногой в камеру. Там было очень много народа. Я точные цифры не знаю, но, допустим, если помещение было на 15 человек, то там сидели 100 с лишним.

От заключенных требовали признание. Если ты его не подпишешь — тебя могут пытать или даже убить. А если подписать, то все обойдется без этого, но тогда ты потянешь за собой еще невинных людей.

Ходил слух, что какой-то арестованный много на кого «указал», а потом обратили внимание, что все имена идут по алфавиту. Оказалось, что в туалете лежала телефонная книжка — и он всех оттуда записал.

В начале войны пересматривали дела тех, кого посадили на 10 лет, и давали расстрел. Мама не была исключением, и целый год она провела в одиночестве в камере «смертников». Товарищи из других камер относились к ней хорошо. Даже передавали папиросы. Мама не курила, но все равно ей было приятно.

Потом дела о расстрелах начали еще раз пересматривать и возвращать 10 лет. Дети воюют с фашистами, а их родителей к стенке ставят. Мама писала письмо Калинину (в то время председатель Президиума Верховного Совета СССР. — Прим. ред.), просилась на фронт, но тогда «врагов народа» в бой не пускали.

Даня — ребенок от первого брака мамы, он был уже достаточно взрослым и работал на электроламповом заводе. Ему 20, мне почти 10 — куда деваться? Зачем молодому парню с маленькой девчонкой жить?

Он решил меня устроить в детский дом. Я плакала, очень не хотела туда идти, а Даня меня уговаривал и в итоге смог добиться своего: «А ты знаешь, какая там библиотека? Там такие книги, такие!» А я очень любила читать и согласилась.

Вот так я и попала в детский дом. Тогда была эпидемия вшей, и всех детей стригли. Я сопротивлялась! Но меня подкупили тем, что будут стричь не под «ноль», а под первый номер, когда остается чуть-чуть волос. Обманули.

Периодически Даня приезжал ко мне и один раз привез сгущенку. Я не могла оторваться! Я всю банку съела и никого не угостила! А у нас не было принято не делиться, потому что таково воспитание.

Во время войны все верили в Сталина — это был наш бог. Мы пели песни, какой он был мудрый, родной, любимый, и благодарили за наши чудесные дни! Мы, на самом деле, не понимали, что это (место, где находилась Галина. — Прим. ред.) детдом — мы называли его «первым пионердомом».

Когда во время войны наши освобождали западную Беларусь, Украину, Молдову и другие страны, к нам оттуда приезжали видные коммунисты, члены профсоюза и так далее. Им показывали, как хорошо мы — дети — живем. Родителей, правда, не хватало. В 1945 году я принимала участие в первом Параде Победы — мы с ребятами шагали перед товарищем Сталиным.

Мама провела в тюрьме десять лет. Мы стояли с Даней на перроне Курского вокзала, ждали поезд из Караганды, куда ее этапировали. Рядом с нами было много таких же людей, которые встречали своих родственников.

И вот они выходят с одинаковыми деревянными чемоданчиками. Спускается мама в телогрейке с воротничком, может быть, из волчьей шерсти.

Потом, как выяснилось, я была не одна такая. Знакомую мамы тоже встречала семья — два сына. Они смотрели друг на друга как враги.

Мы решили поехать к дяде, который жил недалеко от Курского вокзала. Заходим в метро и нас сразу останавливают — сотрудник милиции попросил документы именно у мамы. Посмотрел и сказал: «Вам нельзя проживать в Москве, в ближайшие 24 часа вы должны покинуть город». И ушел.

Она была в растерянности: «Что же это такое? Почему он подошел именно ко мне? У меня что, на лбу написано, откуда я приехала?» А вернувшихся заключенных действительно было сразу видно: москвичи были модные, любили хорошо одеться.

А на ней был такой грубый, серый, но, справедливости ради, теплый платок. По нему и узнали. Позже ей пришлось вернуться в Караганду.

Тех, кто был в ГУЛАГе, старались арестовывать заново, потому что они рассказывали про ужасы, которые пережили. Поэтому за людьми особенно следили и придирались. В 1950 году маме нужно было менять паспорт — сотрудница паспортного стола предложила ей получить «белый» документ.

А кто же не хотел его оформить? Она смогла бы вернуться в Москву и встретиться со своими детьми. Но для этого надо было заплатить. Со всех друзей мама собрала деньги и как только она их передала паспортистке — открылась дверь, вышли мужчины и задержали ее. Дали восемь лет, максимальное наказание за взятку. В 1953 году ее амнистировали.

Иосиф Сталин умер, когда я была на втором курсе. Нам сказали, что мы организованно пойдем на его похороны. В центре была жуткая толпа людей, очень многие плакали. А я ничего особо не понимала, мне было все равно — я за него не переживала, но и не ругала.

Вокруг люди задавались вопросами — как же мы без Сталина будем жить? Куда дальше пойдет страна? Никто ничего не знал. Но после его смерти чувствовалась какая-то свобода.

К нам в институт приглашали разных артистов — например, певицу Лидию Русланову. Она рассказывала нам про церковь, как пела для политических заключенных. Приходила и балерина Майя Плисецкая, танцевала, рассказывала про своих родителей.

Несмотря на все, через что маме пришлось пройти, она так и осталась коммунисткой. Но Сталина она не любила. Жена Ворошилова рассказывала ей, что «вождь» был неотесанным, грубым, постоянно ругал ее матом. Для меня он преступник.

В ноябре прошлого года из-за «нарушения требований пожарной безопасности» работу приостановил столичный Музей истории ГУЛАГа — он был единственным в России, чью экспозиция полностью посвящена сталинским репрессиям.

До этого учреждение девять лет проработало в здании на 1-ом Самотечном переулке. Чиновники и провластные эксперты выступили против его повторного открытия. Тем временем Музей Москвы убрал из своей экспозиции раздел о репрессиях.

Также со столичных домов начали пропадать таблички проекта «Последний адрес», который увековечивал память о жертвах террора. Мосгорсуд же разрешил чиновникам не покупать квартиру «дочери ГУЛАГа».

В 2022 году столичные власти не согласовали проведение акции памяти жертв репрессий, а глава Совета по правам человека Валерий Фадеев вовсе предложил перенести Соловецкий камень с Лубянки.

Тем не менее россияне все равно проявляют интерес к истории сталинских репрессий. Некоторые даже вместо моря выбирают поездку на Соловки, где располагался один из самых суровых лагерей для политзаключенных.

Читайте также репортаж MSK1.RU из поселка во Владимирской области, где репрессированный писатель Александр Солженицын создал рассказ «Матренин двор». Мнения жителей глубинки об известном политзаключенном и его произведениях разделились.