«Песни Летова — магическое зеркало: из какого времени ни посмотри, в нем всё про твое»: Олег Манагер Судаков — о том, почему «Гражданская оборона» снова популярна

«У ярких музыкантов много важных песен. Сложно выбрать. „Свобода“, „Убей в себе государство“, „Самоотвод“, „Евангелие“…» — Олег Манагер Судаков перечисляет хиты Летова так, будто говорит о старых друзьях. Накануне дня рождения Егора Летова (10 сентября ему бы исполнилось 62 года) один из первых участников «Гражданской обороны», проекта «Коммунизм» и близкий друг культового панка рассказал корреспонденту Voronezh1.ru о том, каким был Егор человеком и музыкантом и почему его песни, написанные в 1980-х, звучат сейчас так остро и актуально. Как вышло, что спустя почти два десятилетия после смерти лидер «ГО» снова кумир молодежи.

— Олег Михайлович, вы родились в Новосибирске, жили в Омске. Как получилось, что в 1980-е годы именно Сибирь стала одним из главных центров панк-андеграунда? Что там происходило такого, чего не было в Москве или Ленинграде?

— В Новосибирске я прожил год. Потом семья много переезжала, а в 1977-м мы прибыли в Омск и я влился в ряды рокеров. В Сибири было несколько центров рока, но именно панк возник в Тюмени и Омске, и очень мощный по степени протеста и глобальности текстов, но ярких групп было поровну. В Новосибирске — «Путти», «Бомж», «Янка», «Спинки мента», «Начальник партии», «Пищевые отходы», «Ассоциация Пых». В Омске — «Иван Морг и мертвяки», «Запад», «Гражданская оборона», «Глумляне», Diamond Stars, «Кровавый утренник», «Пик Клаксон». Все начинали в восьмидесятых, но в Омске появились еще два концепт-проекта — «Коммунизм» и «Цыганята и я с Ильича», и они сильно раздвинули и обогатили панк и рок в целом.

Оба города — промышленные гиганты с населением более миллиона, и похожи, не считая научно-вольнодумного Академгородка в Новосибирске. Отличие от столиц, возможно, в истории с позиции пассионарности. До и после революции 1917 года в Сибирь переехало много крестьян и казаков с запада страны, в Отечественную войну прибыло много эвакуированных. У многих была психология «люди земли» из сёл, а их дети жили в городе. Мужья и жёны часто были родом из разных областей, и внуки переселенцев получили такой своего рода избыток энергии, стали студентами вузов, черпали знания — читали, слушали, размышляли. Кто-то замечал перекосы в жизни. В столицах был некоторый снобизм, ощущение лидерства, но через эстетику и стилистику панка, а в Сибири более жесткий подход к социальной критике, да с метафизическим уклоном. Больше драйва, эпатажа, глубины, использовали элементы фолка и психоделии. Музыканты более открытые, душевные, искренние. И удаленность от столиц создала свой музыкальный климат. Как результат — сибирский панк, отличный от музыкантов из столиц, Урала, Прибалтики и Украины.

— Говорят, что новосибирская панк-сцена была более суровой, более «подпольной», чем столичная. Вы согласны с этим?

— В начале восьмидесятых все подпольно играли по квартирам, потом стало легче, но на западе страны это раньше случилось. В 1969 и 1971 годах были первые фесты бит-рок-групп в Ростове и Горьком, потом в Тбилиси в 1980-м. Играли полуподпольные рок-концерты. Так Егор участвовал в 1983-м в составе «Поп-механики» (советский и российский музыкальный коллектив и масштабный арт-проект, основанный композитором, пианистом-авангардистом и мистификатором Сергеем Курёхиным в 1984 году. — Прим. ред.). Концерт проходил в московском общежитии, но о таком у нас и не думали. Затем пришла перестройка, в 1986-м в Москве прошла «Рок-панорама-86» (первый официальный московский рок-фестиваль. — Прим. ред.), на следующий год — первый рок-фест в Новосибирске (Первый Новосибирский рок-фестиваль проходил с 10 по 13 апреля 1987 года в ДК им. Чкалова и стал важнейшим событием в истории сибирского рок-движения. — Прим. ред.). Стало проще, хотя КГБ за концерт «Гражданской обороны» немного прессовал нас. Далее железный занавес рухнул, и рок заиграли открыто повсюду.

Насколько суровее было у нас, я не знаю: не был на концертах в столицах. Играли в квартирах и на репточках в разных ДК. Однако выход «Гражданской обороны» на фестивале в 1987-м вызвал фурор из-за огромного диссонанса с другими группами. Вот это было сурово, начиная с имиджа и завершая песнями о «Майн Кампф» (книга признана экстремистской и запрещена на территории РФ) и «Стране дураков». Вышел знаковый концерт, каких не было в роке в то время.

— Вы друг Егора Летова. Как и что вас связало?

— С Егором мы встретились на вещевом рынке осенью 1984 года. Там была площадка, где обменивались и покупали виниловые пластинки западного рока. Я увидел двух парней с пачкой пластинок, полистал конверты, спросил о разных группах, в том числе о британской рок-группе Van der Graaf Generator, Егор удивился, так как эту группу мало кто слушал. Разговорились, а потом пошли с рынка.

Пока говорили, оказалось, что у нас с ним немало общего. Одни книги читали, по музыке несколько врозь, так как я арт-рок любил, а Егор — не очень, но схоже относились к проблемам в стране, в том числе и по политике. Стали перезваниваться, а после я начал заезжать в гости. Так и сдружились.

— Летов часто говорил, что новосибирская сцена повлияла на него. Как вы это видите? Что Егор смог получить там, чего не дал ему Омск?

— Скорее общение повлияло, а по музыке — это влияние уже после концерта в 1987 году. Тогда познакомились со многими ребятами, они приезжали в гости к Егору. Спорили, обменивались взглядами, показывали песни, гуляли по окрестным лесам. До этого наш круг был небольшой, в основе — человек двенадцать, а после концерта прибавилось еще столько же. Приезжали ребята из новосибирского Академгородка, что давало научно-философский оттенок всему нашему сообществу. Приезжали музыканты: Вадим Лукич Кузьмин, Епископ, Янка Дягилева и другие. Взгляды были схожи, и нас тогда воодушевило, что близких по духу людей так много. И разум забурлил, и кругозор расширился, и подъем возник.

Параллельно Егор познакомился с панками из Тюмени, а это еще десять заряженных человек. Все разные, но близкие по порицанию советского соцреализма. Возможно, тюменцы повлияли на него больше — по драйву и темам песен, что играли концерты, с КГБ сталкивались, отчаянные по жизни. Опосредованно друзья всегда влияют — через споры, позиции, отношения, но Егор был человек упрямый, сам всё решал и взгляды свои на всё формировал.

— Вы с Летовым вместе развивались как музыканты — в «Гражданской обороне», в проекте «Коммунизм», в других совместных записях. Каким он был в работе?

— Егор намного раньше меня стал музыкантом, а я проявился позже, уже в совместных проектах, хотя многое понимал. Как человек, увлеченный и энергичный, Егор стремился, чтобы получалось смачно, и тема какой-то вещи раскрылась на все сто. Настроение у него было почти всегда бодрое и азартное. Если нос не задирать, не впадать в мнительность и не лениться, то записываться было интересно и легко. Не всегда одинаково видели аранжировки, но это особо не мешало. Если делаешь альбом, то чего отвлекаться или выпячиваться? Дело есть дело, потому Егор записал столько альбомов в конце восьмидесятых.

— Летов ушел в 2008 году. Как думаете, что бы он сказал об очередной волне популярности своих композиций у молодежи сегодня?

— Неблагодарное это занятие — вещать в сослагательном наклонении. Тут тебе и спекуляции, и свой взгляд вставить, и выдать желаемое за действительное. И так ясно без догадок. В начале 2000-х песни Егора слушала молодежь, трибьюты издавали, и на концерты по 2–3 тысячи ходили, и филологи в статьях разбирали его поэзию. Ситуация и сейчас такая же, разве внимания вдвое больше, но на Руси так часто бывает: после смерти интерес к человеку разгорается с новой силой. Егор воспринимал почти фанатичное внимание к себе как данность, как дань за талант и значимость «ГО» в рок-музыке. Себе цену он знал, а молодость всегда экзальтированна. Так что это нормально, главное — был бы интерес к глобальным темам, и такой интерес есть. Значит, не зря выдавал на-гора альбомы, пытался глянуть за полог бытия, и показать, что там увидел.

— Сейчас «Гражданскую оборону» слушают даже те, кто родился уже после смерти Егора Летова. Что в этой музыке цепляет зумеров?

— С одной стороны, после «Звездопада» (19-й альбом «ГО», вышел 20 марта 2002 года. — Прим. ред.) пошла вторая волна славы «Гражданской обороны», и она только набирала силу до смерти Егора. Концерты стали более качественные с точки зрения исполнения, Егор всегда был в форме, выходили новые альбомы, залы были полные. Появились статьи, фильмы трибьюты. А после ухода Егора, как это у нас бывает, он превратился в легенду, о «ГО» стали много писать и добавились новые слушатели и поклонники.

С другой стороны, в стране мало что изменилось в основах жизни, сотни лет структура России не меняется. Проблемы повторяются как под копирку. И тотальность власти, и криминал, и злоупотребления, и зависимость народа, и одиночество личности, и ее противостояние разным дикостям. Об этом песни «ГО», но с драйвом, с парадоксальной поэзией, непримиримой позицией и с яркой мелодией. Молодежь всегда экспрессивна, понимает, что в жизни перекошено, и ценит протест в песнях, невзирая на отличия в мироощущении. Различия отцов и детей часто бывает внешним, а проходят они один и тот же путь.

— Есть мнение, что время сейчас тревожное, нестабильное, и люди особенно ценят честность, поэтому панк и в тренде. Вы согласны?

— У нас все поколения жили в тревожное время, семь-десять лет стабильности не в счет. И всегда пытливым умам жилось нелегко, они искали ответы и пытались не потерять лицо. Панк в жесткой форме это отражает. Потому что внутри всё клокочет, ярость накатывает, воешь от бессилия, а песни помогают сглотнуть этот социальный комок. Оттого панк и актуален. Песен 35–40 «Гражданской обороны» точно согреют любую душу. А уж больше половины композиций злободневны, словно сейчас написаны. Хоть что возьми — «Про дурачка», «Всё идет по плану», «Вечная весна», «Русское поле», «Офелия», «Сияние», «Винтовка» или «Свобода». Егор — человек очень талантливый, потому и отразил самое важное, с чем в жизни сталкиваешься, на что не сразу ответ находишь.

— Сегодня многие называют себя панками, но это часто про моду. Как отличить настоящий панк от карнавального костюма? И есть ли этот «настоящий панк» сегодня?

— Во время постмодерна всё перемешалось. Можно и на концертах поп-звезд гитару с фуззом услышать. В Сибири через панк мы выплескивали неприятие к социальному злу, и не по имиджу, а по личному отношению. И мы носили гребни и булавки, раскрашивались, вызывающе одевались, но не долго. Главное — чтобы в песнях и в душе был протест. В этом и было отличительная черта сибпанка. На западе страны часто удивлялись, что фенечки и длинные волосы носим, и одеты скромно.

Такой панк и сегодня есть, конечно. Жестких групп хватает, и поют с драйвом, пусть и стиль несколько изменился, но против официоза выступают смело и также заглядывают в тёмные углы бытия.

— В творчестве Егора Летова часто присутствует мат. Сейчас с ним ведут активную борьбу. Как вы относитесь к нецензурной лексике в творчестве?

— С нулевых годов мат прочно вошел в искусство. И в песнях, и в литературе, поэзии и кино. В жизни у нас матерятся много — чинуши и работяги, родители и школьники. Когда спорят или беседуют. Перестройка тому поспособствовала, и культура речи просела. Разговорный сленг давно прижился в стране, и в двенадцатом веке на бересте писали нецензурные выражения. Сквернословие всегда было в обиходе, хотя власти всегда старались ограничивать его законом.

Сам я отношусь с неодобрением к мату в искусстве. С детства не любил, и не от снобизма, а потому что считают это обеднением и упрощением языка. В чувствах и отношениях к разным ситуациям гораздо больше оттенков и смыслов, чем ты можно обозначить, если сдабривать все матом. А если мат входит в привычку, сам делаешься проще и мир однобоко видишь. Я всегда считал, что можно выразить смысл без мата, хотя порой слов не хватает, когда находишься «на грани» и вот-вот разорвет от досады или несправедливости. Но стараюсь найти цензурные выражения, ведь душа богаче, чем односложные топорные сочетания.

— Если бы Егор был жив сегодня, о чем бы он пел?

— В сослагательном наклонении об ушедших друзьях стараюсь не думать. Это из области гаданий и личной фантастики. Тем более что иногда люди меняют взгляды и отношение к чему-либо. Думаю, Егор пел бы о том, что его волновало, а неправедности хватает, достаточно посмотреть новости, где сплошь криминал, разоблачения или бравурные отчеты об успехах. Егор верил в правду и справедливость, значит, пел бы о том, когда чей-то сапог передавил кого-то пополам, а кошмар стал длиннее на день.

— Панк — это музыка протеста. Против чего, как вам кажется, протестует современная панк-сцена? Против общества, системы или это «протест ради протеста»?

— Если условно, панки разделены на два лагеря. Одни за свою свободу, вольную жизнь, против социальных перегибов, часто с юмором или иронией. Другие более политизированы, чуть жестче и тяжелее, против системы, с привкусом анархии и противостояния. Но у тех и других есть какой-то герой, и он мается, злится, озорует, провоцирует. Это тоже панк. А протест ради протеста — это редкость, по молодости и от юношеского максимализма, когда еще не пожил обычной жизни, и прикрыт родителями.

— Вы сами музыкант, выступаете с концертами в разных городах. Что в вашей музыке откликается современному слушателю?

— Сейчас у меня два проекта. Один несколько арт-панковский — «Манагер и Родина», второй концептуальный — «Цыганята и я с Ильича». Точно не скажу, что важно, да и кому-то одни песни близки, кому-то — другие, но по разговорам на концертах — интересны мои взгляды на разные темы. Есть о чем подумать, поспорить и свои взгляды уточнить. Когда бы ни играл, для кого бы ни играл, если удается выразить нечто общее для определенного круга лиц, то есть и интерес. Наши слушатели — «хотящие странного». Они достаточно образованы, эрудированны, начитаны и несколько отстранены от масс, слегка печальны, недовольны жизнью и думы о жизни им свойственны, как обычные заботы. Наверное, и я такой же, потому интересы общие.

— Ваш сценический образ и ваше творчество — это продолжение того, что было в 1990-е, или новый этап?

— Может, чуть меньше протеста, но с возрастом взгляды становится шире. Если глубже копнуть, то немало недовольства и противостояния, но не так однозначно, как раньше, ведь всегда есть нюансы. Но был и новый этап — начиная с 2014 года. Так уж вышло, что четырнадцать лет я не писал песен, а потом почти случайно написал «Бесконечность» после разговора с Костей Рябиновым (Кузьма УО — друг Егора Летова и сооснователь «Гражданской обороны»). Потом еще написал, затем еще, и в итоге — более сорока песен. Немало песен было для «Цыганят». Новые песни несколько отличаются от прежних. Как мне говорят, более человечными стали, не перегружены смыслом и образы более ясные.

— Вас часто ассоциируют с Летовым. Вам комфортно или вы хотите, чтобы вас больше воспринимали как самостоятельную фигуру?

— Егор — друг, и на порядок популярнее, и давно стал легендой. Интерес к нему огромный, и часто спрашивают о нем, поскольку я еще живу. Поначалу было несколько тяжко, но привык. Во все времена слава рок-звезды после смерти некоторым бременем давит на его близких. Это нормально: люди хотят знать больше и прояснить какие-то стороны жизни. Но я всегда понимал, что его слава меня касалась вскользь, и хорошо, что так.

Себе цену я знаю, да и всегда меня воспринимали как другую фигуру в роке. Как лидер, я участвовал во многих проектах, у меня вышло более тридцати CD-дисков с разными альбомами. В нашем омском трио все разные: Егор — одно, Кузьма — другое, я — третье. Для рока это плюс, и в нашей компании именно это ценилось. Так вышло, что Егор мощно отразил взгляды понятные трем поколениям, а мы с Костей менее заметны, но это не напрягает. Каждому свое, как говорится, если понимать это в духе римского первоисточника.

— Что для вас сегодня значит «быть панком» — в возрасте, с опытом, с семьей за плечами?

— Возраст, опыт, семья — это ничего не меняет. Панк — это принцип по жизни, чем имидж по музыке, и, если не сник, не смирился с годами, таким и будешь до гробового финала. Протест — это действие словом и делом, но в основе всегда лежит непримиримость к подлости, лжи и лицемерию, но с азартом, драйвом и слегка парадоксальным вывертом. Так мы это понимали в Сибири. Панком может быть, и поэт, и писатель, и режиссер. Диоген или Маяковский, не важно.

— Вадим Кузьмин, лидер «Черного Лукича», — ваш друг, коллега, участник общего проекта. Каким вы его запомнили?

— Каким он был в восьмидесятые, таким и остался. Познакомились мы на рок-фесте в Новосибирске в апреле 1987 года и дружили до финала, хотя были несколько долгих ссор. Дима был честный, остроумный, веселый, добрый, непосредственный, обаятельный, а порой запальчивый. Не держал кукиш в кармане и, если был недоволен, сразу выдавал отповедь. Отличная память, долго не философствовал, но выражал суть. Огромное количество душевных, нежных, мечтательных песен. По общему количеству таких добрых, почти детских песен и восхитительных мелодий на всё творчество, Дима — уникум. Второго такого в роке нет, и он не менее значим, чем Егор. Вдвоем, они как две стороны одной медали, но это не про противоположность, а про единство натуры. Иногда в шутку называю Лукича — начальник департамента добра и детства, но так и есть на самом деле.

— Последние годы Вадим жил в Воронеже. Почему он уехал из Сибири сюда?

— Лукич сначала уехал в Питер, потом в Воронеж. Много играл по стране, а выезжать и возвращаться в Новосибирск утомительно, а если еще работаешь, к выходным надо добавить 2–3 дня на дорогу. Не совместишь с обычной работой. А когда живешь на равном удалении от всех сторон страны, то передвигаться проще. Ночью сел в поезд, а днем ты за тысячу километров. Легко совмещать с работой: в выходные сыграл, а в понедельник уже на службе. Из Воронежа его жена Лена, потом сюда он и родителей перевез. Опять же героическая оборона Воронежа, ведь это одна из главных битв Второй мировой. Если бы город пал, фронт рухнул, и неясно как бы это отразилось на Сталинграде и Москве. Дима любил читать о Гражданской и отечественных войнах, историю знал.

— В Воронеже его знают немногие, хотя он был одной из ключевых фигур панк-андеграунда. Как вы думаете, почему его наследие в столице Черноземья не столь популярно, в отличие от воронежского же «Сектора Газа»?

— Популярность — дама капризная. По меркам андеграунда, в последние годы жизни у Димки было нормально с известностью. Концерты на небольших площадках, но собирал стабильною Наверное, причина — в подходе и в структуре песен. В роке ценят энергию и некоторую «забойность» песни. Это внешняя сторона, но внимание сильно цепляет, а у Димы, наоборот, песни внутренние, спокойные и тяготеют к фолк-акустике. Драйва хватало, но не через фузз и азарт, а через душевность и нежность. Эти чувства у всех есть, но иные их даже стесняются, а без них нет цельной натуры. И темы песен не политизированы, без прямого протеста и рубки с плеча. Кому-то показалось, что размаха не хватает. Это не так, конечно. Например, по «Вечной стране» хоть диссертацию пиши, а там три куплета в три строки и припев. С виду просто, но строки отражает на километры глубину. Одним словом, проглядели и недооценили сияние его песен изнутри.

— Чем, на ваш взгляд, отличается сибирский панк от питерского, московского или воронежского?

— Есть такое отличие. В начале восьмидесятых разницы не было, или не так очевидно, но столицы были в авангарде, а затем появилась обособленность. Если в одну строку, то в Питере было слегка рафинировано и меланхолично, в Москве иронично-сумрачно, в Воронеже — стеб-панк, хард и инди мотивы. А в сибпанке, если брать Тюмень, Омск и Новосибирск, было много социально-политизированной поэтики и метафизики, переплетенной с народно-фолковыми чертами и примесью христианских мотивов. Часто мелькал глобальный подход к событиям и чувствам. Широко замахивались.

— Вы бывали в гостях у Вадима в Воронеже? Что вам запомнилось из тех встреч?

— Нет, не часто. Так вышло, что после переезда в Воронеж, Дима осерчал на меня, потом помирились на пару лет, затем опять мрачная полоса. А перед смертью в сентябре 2012 года я побывал у него в гостях. Приехал с концертом в «Среду обитания» (арт-бар «Наша среда обитания». — Прим. ред.), и мы быстро примирились. Всё обсудили, да и причина ссоры была пустяковой, лишь столько лет потеряли. Понятно, встреча яркая, и до сих пор помню, как Димка подтрунивал надо мной на концерте, смеялся, курили вместе. Потом поехали к нему домой, а через два месяца его не стало. Много раз заезжал в гости к семье в последующие годы, но уже без Димы…

— «Черный Лукич» — это особый голос в панке, лиричный, грустный. Как вы считаете, почему его музыка сейчас не так популярна, как песни Летова?

— Лиричность, добрый юмор, радость и улыбка сейчас отодвинуты мемами и приколами. Ковид, спецоперация, вот молодежь и замкнута внутри, а снаружи — более жесткого и резкого в музыке ищут. Оттого, что многим хочется гаркнуть во всё горло. Трудно сочетать эти два полюса и остаться в гармонии. Но со временем многие сдвинутся к свету и откроют для себя песни Лукича.

При жизни Дима относился к панку с иронией. Еще в середине 1990-х он мне говорил: «Олежка, сторонись панка. Много агрессии и ненависти, не заметишь, как очерствеешь и ожесточишься». Конечно, Дима уважал мощные и увесистые песни, но есть разница между энергией и агрессией. Если первый подход выражает силу и глубину, то второй будто загоняет в противоречие с собой. Постоянный градус злости чего-нибудь да откусит от души. Так он думал. И за прошедшие годы интерес к песням Лукича не снизился, судя по концертам памяти, переизданиям дисков, выпуску книг и фильмов. Сотни людей приходят на концерты памяти с радостью.

— Вы даете концерты в Воронеже. Как вам город и поклонники? Есть ли у вас какое-то яркое воспоминание, связанное с городом?

— В Воронеже много раз выступал, с «Коммунизмом» несколько раз были. Как выше сказал, когда знаешь историю Воронежской битвы, к городу появляется особое отношение, важно и то, что Дима Лукич здесь жил. Народ встречает тепло, песни понимает, здесь я среди своих в общем. Хорошее чувство осталось после феста в память Лукича в 2022 году. Так вышло, что название «Смешное сердце» придумал я, когда был концерт памяти в Москве в 2014-м.

А если о воспоминании, то был такой случай. Я уезжал с ж/д вокзала, а при выходе к поездам была рамка для сканирования вещей, и много полиции. Я не выдержал, что второй раз надо стоять и слегка пошумел. В охране восемь человек, тут я и вспомнил свои офицерские погоны, мол, на своей земле, а в нас террористов видят, а те прям такие глупые — тоже в очередь встанут. Полицейские опешили и не перечили, только на меня уставились. Но не забрали, лишь глазами сверлили. Тогда я впервые своим офицерством побряцал на людях, но возмущался по-честному. После остыл, конечно, и к поезду гордо потопал.

— Как думаете, «Гражданская оборона», «Черный Лукич» и другие группы останутся актуальными лет через 20?

— Они будут актуальными и через полвека. Страна наша как по кругу ходит, вроде что-то новое придет, а приглядишься — как при советах или в империи. Антураж другой, а смысл прежний. Егор, Янка, Лукич, Кузьма УО, братья Лищенко, Сват (Владимир Муллов (1970–2017) — алтайский рок-музыкант, поэт и рок-бард, основатель, лидер и единственный бессменный участник самобытной барнаульской группы «Территория 22». — Прим. ред.), Селиванов и другие — это поэты. Не от лозунга, а от охвата сути. Поэтическую глубину отличает емкий образ. Вроде простая фраза, одна-две приметы времени, но пробивает на раз, и ясно о чем речь, и мысли мелькают одна за другой. Такие песни-образы отражают как бы основу реальности, потому актуальны. Это как магическое зеркало: из какого времени ни посмотри, а в нем всё про твое время. Это называют классикой. Она всегда современна, ибо затрагивает самое важное для человека. Песням десятки лет, а человек в них слышит, что волнует сейчас. И это здорово, что в роке много таких поэтов.

— Что посоветуете начинающему музыканту, который хочет славы Егора Летова?

— Несколько раз об этом спрашивали, и говорю всегда одно: будь верен себе. Когда один, себе не соврешь, и, если замахнулся противостоять, так терпи, а не можешь, в тягость или чтоб покрасоваться — брось. Невелика наука. Проще кавера играть или обычный рок. Постыдного в том нет, так будет честнее и легче. В диалоге с собой всегда видно, кто ты и зачем панк играешь.

— Есть ли какая-нибудь песня Летова, которую вы лично для себя считаете главной?

—  Сложно выбрать, всё важно, только перечисляй. «Свобода», «Убей в себе государство», «Самоотвод», «Евангелие», «Система», «Насрать на лицо», «Новый 37-й», «Вечная весна», «Кого-то еще», «Умереть молодым». Не могу выделить одну, все дороги и важны. Вспомнишь песню — класс, другую — огонь, и так десятка полтора.

В мире много всего, и в каждой песне отражается какая-то часть, а в другой песне другая часть, и пока картинка не возникнет целиком — не остановиться. Помимо личного, такие песни — как потрясение. Очень четко выражено глобальное давление системы, когда этот пресс надо выдержать, сохраняя лицо и не падая навзничь.

То же и по песням Димки. В них — душа, романтика, юмор, мечта, но через жизнь, когда здесь и сейчас. Другая сторона жизни, как ее в одной песне отметить? Потому много любимых и равноценных песен — «Мы из Кронштадта», «Вечная страна», «Доброе утро», «Остров сокровищ», «Завял цветок», «Капитанская заря», «Деревянное облако», «От окраинной заставы», «Светлячок», «Вальтер», «Бабье лето». Можно столько же еще добавить.

И война, и детство, и деревня, и любовь, и надежда, и море. Всё близко мне. Сказано просто, но так емко, что сразу уносит в сини дали далеки.

— Вспомните самый панковский момент в вашей жизни — случай, когда вы почувствовали: «Вот это оно, настоящий панк».

— Не знаю, так не бывает, чтобы вот это панк и клеймо негде ставить, а далее — как бы ничего себе, но не то. Хотя крутых поступков много не бывает, иначе, что ни день, то подвиг. Что-то было и у меня, например, после первого концерта «ГО» в 1987-м, когда ребят распинал куратор из обкома КПСС в гримерке после концерта. Я пробился туда через комсомольца — он в дверях как охранник стоял — и заявил всем, что я директор группы, имею право быть здесь. А куратор возбужденно крыл Егора и братьев Лищенко — вы хулиганы, пахнет фашизмом, одеты как подонки, где ваша совесть, когда молодежь на страже патриотизма. Я вступил с ним в спор, даже стал поучать, и до того дошло, что так его уязвил, что вышло, что это он — сталинист, ретроград и враг партии. Он пытался парировать, но в какой-то момент покраснел, вспучился и выбежал вон, к нашему удивлению и удовольствию. Тогда я и получил свое прозвище — Манагер. Это искаженное от английского — manager, то есть директор.