
Кольцов большую часть жизни провел в Воронеже
Пожалуй, жить в Воронеже и не знать имени поэта Алексея Кольцова невозможно. В честь него названа одна из центральных улиц города, посреди которой еще и возвышается памятник поэту. Расположенный рядом с областным правительством и мэрией сквер — Кольцовский, как и городской драмтеатр. Даже самые популярные местные конфеты — «Песни Кольцова». Не говоря уже о том, что произведения поэта включены в школьную программу. «Раззудись, плечо! Размахнись, рука! Ты пахни в лицо, ветер с полудня», — помните?
Жизнь Алексея Кольцова была не столь трагичной, чем у другого воронежского литератора, Ивана Никитина, — но еще более короткой. Рассказываем о главных ее этапах и несправедливостях.
Купеческий сын
Алексей Кольцов родился 15 октября 1809 года в семье воронежского купца Василия Петровича и его супруги Прасковьи Ивановны. Кольцовы были в городе видными торговцами скотом: Василий Петрович, помимо этого, еще и арендовал землю для посева хлеба, скупал леса и торговал дровами. Порядки в купеческом доме были строгими — отец семейства был ярым поборником патриархата. Впрочем, без перегибов. Как вспоминала потом сестра поэта, семья у них была простая, без спеси и напыщенности.

Василий Петрович

Прасковья Ивановна
Жили Кольцовы на Большой Дворянской улице — сегодня это проспект Революции. Большой дом с флигелем, похожий на усадьбу, — такое тогда могли позволить себе только зажиточные люди. С родственниками, которые тогда жили на отшибе, в Гусиновке (ныне — район над Петровской набережной), семья будущего поэта практически не общалась. Впрочем, и к разряду дворян и потомственных купцов в городе их не относили — слишком много работы выполнялось «на земле», со скотом.
Детей у Кольцовых было много, сколько именно — точно даже неизвестно. Литературовед Николай Скатов называет число 12. Несколько детей — включая брата Алексея, Владимира, — умерли во младенчестве. До зрелого возраста дожили только четыре девочки — Мария, Анна, Александра, Анисья — и единственный сын Алексей, наследник. Когда мальчику было 9 лет, его начали обучать грамоте на дому. Успехи его были неплохи, поэтому в 1820 году он пошел сразу в первый класс двухклассного уездного училища — в обход училища приходского и подготовительного класса.
Однако закончить даже два класса будущему поэту не удалось. На втором году обучения у него значилась почти сотня пропусков занятий за четыре месяца — Василий Петрович активно начал приобщать сына к своим делам. Закончилось все тем, что отец и вовсе забрал Алексея из училища. От книжек подросток перешел ко взрослым занятиям: ездил по деревням, участвовал в заготовке леса, приобщался к торговле скотом. Как позже скажет про Кольцова литературный критик Виссарион Белинский, первой «школой жизни» для поэта стала русская степь. Впрочем, тот же Белинский отмечал, что поэт «не имел почти никакого понятия о грамматике и писал вовсе без орфографии».
Полностью оторвать сына от чтения у Василия Петровича не вышло. Алексей брал книги у своего товарища Варгина, тоже сына купца. Особенно будущему поэту нравились произведения литератора и баснописца Ивана Дмитриева. Вдохновившись ими, Кольцов и сам начал пробовать писать, когда ему еще не было и 20.
«Я ночевал с гуртом отца в степи, ночь была темная-претемная и такая тишина, что слышался шелест травы, небо надо мною было тоже темное, высокое, с яркими мигающими звездами. Мне не спалось, я лежал и смотрел на небо. Вдруг у меня стали в голове слагаться стихи; до этого у меня постоянно вертелись отрывочные без связи рифмы, а тут приняли определенную форму. Я вскочил на ноги в каком-то лихорадочном состоянии; чтобы удостовериться, что это не сон, я прочел свои стихи вслух. Странное я испытывал ощущение, прислушиваясь сам к своим стихам», — вспоминал позже сам Алексей Кольцов.

Создавая свои первые строки, Кольцов вряд ли догадывался, что драмтеатр в центре Воронежа назовут его именем
Рана сердца
Конечно, сразу в большого поэта Кольцов, первые строки написавший еще в 15–16 лет, не превратился. Ему катастрофически не хватало знания теории. И с этим ему помог владелец книжной лавки в Воронеже Дмитрий Кашкин. Он на протяжении пяти лет бесплатно позволял Кольцову читать книги в своем магазине, который стал для юного поэта и училищем, и гимназией, и университетом. Да и сам Кашкин помогал Алексею: смотрел его первые работы, критиковал, подталкивал в нужном направлении. Одно из первых своих стихотворений Кольцов посвятил именно Кашкину:
«Так точно, друг, мечты младые
И незавидливый фиал,
И чувств волненье ты впервые
Во мне, как ангел, разгадал».
К 1827 году 18-летний Кольцов написал уже 36 стихотворений. Юный поэт не стеснялся сам, по возможности, распространять свое творчество в Воронеже, общался с другими подобными ему поэтами-самоучками и участвовал в деятельности созданных ими литературных кружков. Близким другом в ту пору ему стал другой воронежский поэт Андрей Серебрянский — студент духовной семинарии, тоже отчасти ставший для Кольцова наставником.
Впрочем, было в жизни Алексея Васильевича не только творчество — не обошлось и без любви. Влюбился Кольцов в Дуняшу, дочку принадлежавшей его семье крепостной женщины. О бурном чувстве вскоре стало известно отцу, который одобрить союз сына с девушкой более низкого положения никак не мог. И однажды, когда Алексей уехал по делам, Василий Кольцов продал девушку вместе с ее матерью. Поэт пытался найти Дуняшу, но безуспешно. Что именно в итоге произошло с девушкой, достоверно неизвестно, но тенью чувств к ней будет пронизана вся любовная лирика Кольцова. Потеря любимой стала серьезным потрясением для молодого мужчины, у него случился нервный срыв, который перерос в депрессию. С последствиями этой травмы Кольцов так справиться и не смог.
Как вспоминал Белинский, даже в зрелом возрасте Алексей Васильевич не мог спокойно вспоминать произошедшее с ним в юности.
«Несмотря на то, что он вспоминал горе, постигшее его назад тому более десяти лет, лицо его было бледно, слова с трудом и медленно выходили из его уст, и, говоря, он смотрел в сторону и вниз… Только один раз говорил он с нами об этом, и мы никогда не решались более расспрашивать его об этой истории, чтоб узнать ее во всей подробности — это значило бы раскрывать рану сердца, которая и без того никогда вполне не закрывалась. Эта любовь, и в ее счастливую пору и в годину ее несчастия, сильно подействовала на развитие поэтического таланта Кольцова», — отмечал критик.
Именитые друзья
Первая официальная публикация стихов Кольцова — на тот момент уже весьма известного в Воронеже — произошла в 1830 году в местном издании, а спустя год он уже дебютировал в московской газете «Листок» — той же, где начинал публиковаться его будущий хороший друг Белинский. Вскоре Алексей Васильевич познакомился с другим своим наставником — писателем и публицистом Николаем Станкевичем, который сам был родом из Острогожска.
«Отец Станкевича имел винокуренный завод, куда местные торговцы скотом пригоняли свои гурты для корма бардою. Разумеется, молодой Станкевич не имел никаких сношений с этими лицами. Однажды, ложась спать, он долго не мог найти своего камердинера, и когда последний явился, то на замечание Станкевича привел такое оправдание, что вновь прибывший прасол (скупщик скота) Кольцов за ужином читал им такие песни, что они все заслушались и не могли от него отстать. При этом камердинер сказал несколько оставшихся у него в памяти куплетов, которые и на Станкевича произвели такое впечатление, что он пожелал узнать от Кольцова, откуда он достал такие прекрасные стихи. На другой день он пригласил его к себе и, к удивлению своему, узнал, что автор этих стихов сам Кольцов. Разумеется, Станкевич тотчас попросил Кольцова передать ему все свои стихотворения», — вспоминал биограф воронежского поэта Януарий Неверов.
Именно Станкевич отправил стихотворения в «Литературную газету» — альманах, в издании которого принимал участие, среди прочего, и Александр Пушкин. Первым в столичном издании было опубликовано стихотворение «Русская песня» („Я затеплю свечу…“):
«Я затеплю свечу
Воску ярова,
Распаяю кольцо
Друга милова.
Загорись, разгорись,
Роковой огонь,
Распаяй, растопи
Чисто золото…».

Первый сборник стихов Кольцова был опубликован в 1835 году не без помощи Станкевича. Тогда же поэт — ему было всего 26 лет — начал проводить больше времени в Москве. Знакомство с Жуковским, Вяземским, Одоевским, публикация в журнале Пушкина «Современник»… Молодого творца, казалось, ждал относительно легкий дальнейший путь в отечественной литературе. Но у жизни на Кольцова были другие планы.
«Скука, пустота, грусть и черт знает что еще»
К концу 1830-х годов удары судьбы посыпались на Алексея Кольцова один за другим. Сначала не стало его друга Серебрянского, в 1840-м умер Николай Станкевич. Начали портиться отношения с отцом — Василий Петрович пришел в негодование, когда сын не смог провести сделку со скотом и потерял на этом порядка 12 тысяч рублей. В какой-то момент Кольцов поселился в Москве, но долго там прожить не смог без денег от семьи.
После возвращения в Воронеж поэт все больше впадал в уныние и озлобление — так проявлялась депрессия, которая сказывалась не только на ментальном, но и на физическом здоровье нашего героя. Кольцов все чаще болел, и пока конфликт с отцом не был до конца улажен, ему приходилось обходиться без нормальных лекарств. Белинский зазывал поэта переехать в Санкт-Петербург, но даже после поправления здоровья и налаживания отношений с семьей это было невозможно: на это просто не было ни денег, ни сил.
«Вот когда, наконец, собрался я к вам писать. Некогда было, скажете, недосуг, занят; ничего не бывало: ничего почти не делал, ничем не был занят, время все проходило как-то глупо, сквозь руки. Какая-то лень холодная, пустая, убийственная овладела мной. Скука, пустота, грусть и черт знает что еще не лежит во мне. Какое-то состояние самое несносное, самое гадкое, ничего не делаешь — и делать ничего не хочется. Движешься, ходишь, бродишь, смотришь на все равнодушно, спокойно — и только ищешь двери, чтоб скорей вон», — писал Кольцов в 1841 году Белинскому.
Спустя год состояние поэта сильно ухудшилось — его одолевал туберкулез легких, который тогда называли чахоткой. «За шесть месяцев чуть ли не три раза был на грани смерти», — рассказывал Кольцов друзьям.

Предчувствие беды не покидало поэта, и после тяжелого 1841-го он накануне 1842 года, последнего года своей жизни, написал:
«Один в его заманчивую тьму
Свои я взоры потопляю…
Что в ней таится для меня?
Ужели новые страданья?
Ужель безвременно из мира выйду я,
Не совершив и задушевного желанья?»
Ранней весной болезнь Кольцова серьезно обострилась, облегчение пришло только в мае. Несмотря на улучшение физического состояния, морально поэт в себя так и не пришел.
«Извините меня, что я не пишу вам ничего о литературе, которую и больной люблю душою. Но писать о ней ничего не могу. Нет памяти, нет мыслей. Я пока сделался чисто животное существо и, видите ль, пишу вам о всяких мелочах; в другую пору о них бы, может быть, постыдился намекнуть. Что, если и выздоровею, таким останусь? Тогда простите, Виссарион Григорьевич, Москва, Петербург! Нет, дай господи, умереть, а не дожить до этого паразитического состояния. Или жить для жизни или марш на покой», — отмечал Кольцов в одном из последних писем Белинскому.
К осени болезнь вернулась с новой силой. Туберкулез сжег снова слегшего Кольцова быстро: поэта не стало 10 ноября 1842 года. Похоронили его на недавно открывшемся Митрофаньевском кладбище. Сегодня от погоста остался только небольшой участок рядом с воронежским цирком — Литературный некрополь. Могила Алексея Кольцова сохранилась до наших дней. Рядом похоронены его сестры и отец, переживший сына на 17 лет.


«Он носил в себе все элементы русского духа, в особенности страшную силу в страдании и в наслаждении, способность бешено предаваться и печали и веселию и вместо того, чтобы падать под бременем самого отчаяния, способность находить в нем какое-то буйное, удалое, — размашистое упоение, а если уже пасть, то спокойно, с полным сознанием своего падения, не прибегая к ложным утешениям, не ища спасения в том, чего не нужно было ему в его лучшие дни», — напишет о своем друге уже после его смерти Виссарион Белинский.




